рубрики
Константин Бронзит – режиссер, чье имя неразрывно связано с феноменом, ставшим частью культурного ландшафта страны. Созданный под его художественным руководством фильм о Лунтике уже два десятилетия живет не только на экране, но и в сердцах зрителей, воплощая для целого поколения идеи искренности и доброты. За этим успехом стоит не только мастерство аниматора, но и глубокая философия творчества. В интервью «Вестнику» Константин Бронзит, трижды номинант на «Оскар» и автор знаковых для российской анимации работ, раскрывает свои внутренние критерии качества, рассуждает о кризисе драматургии и природе искусства. Почему именно полнометражный «Лунтик» режиссер считает своей лучшей работой? Как рождается по-настоящему «задевающий» герой? И может ли искусство воспитывать? Ответы – в откровенном разговоре с режиссером, который предпочитает не наставлять, а рассказывать истории, веря, что именно они помогают нам перестать быть одинокими.
– Константин, однажды вы назвали полнометражного «Лунтика» своим лучшим фильмом. Почему вы так считаете и каковы ваши внутренние критерии оценки?
– В своей профессии я привык опираться на довольно конкретные маркеры качества. Меня научили этому мои учителя. Создать идеальное кино невозможно. Как любой строгий к себе автор, я прекрасно вижу недостатки в своих фильмах: где-то цвет не тот, где-то звук, пластика или неудачная склейка. Эти мелочи зритель может и не заметить, а для меня это шрамы на всю жизнь. Самый важный критерий прост: чем меньше у меня внутренних претензий к моей работе, тем лучше получился фильм. Так вот, к «Лунтику» у меня этих претензий практически нет. Создается ощущение, что я максимально приблизился к тому идеальному образу, который был у меня в голове. С профессиональной точки зрения придраться почти не к чему. Но главное – фильм оценили не только юные зрители, но и взрослые.
– Что именно зацепило вас в этой истории? Почему она для вас так важна?
– Потому что она о самом главном. В искусстве есть «беспроигрышные» темы: жизнь и смерть, любовь и ненависть, связь ребенка с матерью. Именно они трогают людей за живое, заставляют погружаться в повествование и сопереживать героям. Берясь за такую тему, режиссер получает определенную фору, хотя это и не гарантия успеха. Крайне важно безупречно сделать все остальное: поработать над сценарием, изображением, звуком. Анимация – искусство условное, и самое сложное – заставить зрителя поверить в то, что происходит на экране. В «Лунтике» мне это удалось ровно потому, что я сам безоговорочно верил в эту историю.
– «Лунтик» стал настоящим феноменом, лицензионным брендом, который живет почти двадцать лет. Почему, на ваш взгляд, он превратился в персонажа, которого хотят видеть не только на экране, но и в своей повседневной жизни?
– Это естественное желание иметь рядом что-то, что тебе нравится. Ребенок видит на полке фигурку любимого героя, Микки Мауса, и просит купить, потому что так герой становится частью его ближнего мира. Но такая реакция возможна только если герой по-настоящему полюбился.
Почему Микки Маус или Лунтик стали такими героями? Во-первых, эти персонажи активно тиражировались. Трудно создать культового героя одним мультфильмом, пусть даже гениальным. В России, правда, есть исключение – «Ежик в тумане». Ежик в последние лет 20 действительно стал брендом, хотя самому фильму уже 50 лет. Лунтик же герой сочный, яркий, вобравший в себя очень важные и сегодня довольно дефицитные черты. Я всегда говорил, что Лунтик – это маленький князь Мышкин. Своего рода «святой». И дети, и взрослые это чувствуют. Он стал психологической компенсацией того, чего нам не хватает в окружающей социальной жизни: искренности, простодушия, безудержной веселости и бесконечной доброты. Такие вещи всегда будут попадать в цель.
– То есть, чтобы персонаж стал брендом, он должен быть глубоко проработан. Существует ли рецепт создания такого героя для современного зрителя?
– Рецепта как такового нет, искусство – не точная наука. Иначе сценаристам и режиссерам было бы легко творить. Но можно предположить о важных составляющих. Во-первых, персонаж должен обладать базовыми, симпатичными людям чертами, которые легко считываются. Во-вторых, необходимо профессиональное воплощение: продумать дизайн, пластику, цвет, найти правильных актеров. Все должно работать на образ. Затем проект нужно грамотно раскрутить,
И в-третьих, героя должно быть много. Популярность «Лунтика» не могла родиться из одной серии. Когда их хотя бы 50, мы начинаем получать обратную связь, видим, полюбился ли наш персонаж зрителю. Хотя некоторые персонажи мелькают часто, но не становятся востребованными. Это, видимо, потому, что они плоские, схематичные, лишенные психологической глубины. Такой герой – просто функция в сценарии, его забываешь сразу после выключения экрана. А Лунтик обладает качествами, которые психологически подпитывают зрителя, компенсируя несовершенство этого мира. В итоге рецепт такой: персонаж должен задевать зрителя.
– Значит ли это, что в случае «Лунтика» первичен именно персонаж, а история – вторична?
– Нет, это было бы неверным упрощением. Сказать, что история просто обслуживает персонажа, неправильно. Именно истории и выявляют характеры. И чем больше разных сюжетов, тем больше возможностей для таких проявлений. Большое количество серий прощает некоторый процент ошибок: если из десяти серий две-три будут слабыми, а остальные хорошими, это нормально. А вот в полнометражном кино такие грехи не прощаются – там все должно быть точно выверено.
– В своих интервью вы часто говорите о кризисе драматургии в нашей стране. В чем, на ваш взгляд, он заключается? Может быть, все истории уже рассказаны?
– Да, все истории уже рассказаны. Но это не сиюминутный кризис, он начался уже давно. Речь идет о перманентной ситуации для всего не только российского, но и мирового кинематографа. Сценаристов всегда катастрофически не хватало, и сейчас ничего не изменилось. А тем, вокруг которых вращается искусство, как известно, всего несколько: любовь, смерть, предательство, месть, униженные и оскорбленные... Ничего принципиально нового не придумано. Вопрос не в теме, а в том, под каким углом конкретный автор ее переживает и прорабатывает внутри себя. Можно взять изъезженного «Гамлета» и поставить так, чтобы все ахнули. Но для этого, конечно, нужна искра Божья, нужен талант, особый взгляд, который создаст новый контекст. А без него это будет очередной скучный пересказ давно известного сюжета.
– А какие смыслы вы закладывали в ваш новый фильм «На выброс»?
– Мне очень не хочется сейчас впадать в морализаторство и тем более переводить язык кино на язык литературы. Знаете, есть риск, формулируя мысль словом, сделать ее вульгарной, ведь мысль часто тоньше, чем слово, которым она выражена. Здесь уместно вспомнить Марину Цветаеву: «Бойтесь понятий, облекающихся в слова, радуйтесь словам, обнажающим понятия». Поэтому, о чем фильм и какие в нем посылы – пусть решает зритель. Оставим ему поле для размышлений.
– Вы говорите о нежелании диктовать зрителю смыслы. А как вы оцениваете общий тренд в мировой анимации, в частности подход Disney, где часто ставка делается на ясные, универсальные посылы? Что, на ваш взгляд, есть в мультфильмах Disney, чего нет в отечественных?
– На сегодняшний день – уже ничего. Все, что есть у них, есть и в наших работах. Мы в этом смысле нормально конкурируем и практически сравнялись. Однако должен признаться, современный Disney мне лично нравится все меньше. Он стал бесконечно слащавым, схематичным, с «розовыми соплями» и колоссальным количеством музыкальных номеров, которые зачастую лишь прерывают действие. Музыка при правильной работе режиссера – это мощнейший драматургический инструмент, кардинально влияющий на восприятие и атмосферу. С песнями в кино вообще довольно сложно работать. В идеале музыкальный номер должен продолжать двигать историю, а чаще всего это просто вставной номер, с помощью которого пытаются украсить вялое действие. У Disney в последнее время так и происходит: действие останавливается, и все начинают весело плясать и петь в паузе повествования. Во многих наших фильмах такая же проблема. Мы, зрители, просто пережидаем этот номер, чтобы потом вернуться к истории. Музыка не становится органичной частью драматургии, она ее прерывает. Попробуйте вспомнить последний по-настоящему хороший мультфильм именно от студии Disney, а не от Pixar.
Должен сказать, что Pixar – это отличное сочетание авторского и коммерческого. В их фильмах всегда чувствуется рука конкретного автора, который талантливо создает историю, но при этом работает на поле популярного кино. Таков их менталитет – они не делают «Ежика в тумане» как штучный товар, они сразу хотят охватить большую аудиторию, но при этом остаются авторами.
– Получается, на Западе нет такого яркого противостояния авторского и коммерческого кино, как у нас?
– Да, в Америке этого противопоставления нет. Голливуд изначально был заточен на зарабатывание денег массовым продуктом. Там есть несколько независимых авторов, несколько фамилий, которые как-то находят инвестиции и снимают независимое от больших студий кино. Но масштаб несопоставим с нашим. Мы производим авторской короткометражной мультипликации несравнимо больше.
– Как вы относитесь к морализаторству и прямой назидательности в анимации?
– Читать мораль – это задача социальных институтов, включая семью. Воспитывать мультфильмами – значит слагать с себя родительские обязанности. Это все равно, что доверить воспитание своего ребенка телевизору. Назидательность всегда скучна и вызывает только отторжение.
– Но как же тогда искусство должно доносить разумное, доброе, вечное?
– У искусства никогда не было такой прямой задачи. Это нам внушила советская школа. Многие из нас выросли «хорошими» не благодаря мультфильмам, а потому что нам (опять же, не всем) повезло со средой обитания – с семьей, школой, с друзьями во дворе. Про метод воздействия мультипликации на аудиторию довольно точно сказал Уолт Дисней: «Я предпочитаю развлекать зрителей, надеясь, что они чему-то научатся, чем обучать их, надеясь, что они развлекутся». К сожалению, наша мультипликация всегда жила согласно второй части этого тезиса. А суть искусства в историях, которые мы рассказываем. Людям это необходимо, чтобы увидеть смысл в хаосе, который нас окружает. Когда перед нами отличная история, мы можем достичь почти невозможного – проникнуть в сознание другого человека и увидеть мир его глазами. Искусство дарит нам эмоции, которые мы не можем получить ни в какой другой человеческой деятельности. Поэтому искусство так притягательно для людей. Мы меняемся, когда видим настоящее искусство. Этот опыт влияет на нас. Мы перестаем быть одинокими.
– Вы как номинант на «Оскар» ощущаете на себе груз повышенных ожиданий?
– Большое количество регалий всегда налагает обязательства. К режиссеру «средней руки» одни требования, а к автору, который уже не один раз выделился – другие. Возникает определенная предвзятость: от меня каждый раз ждут как минимум чего-то нетривиального. По счастью, когда я работаю, я об этом не думаю.
– Какую футболку с лицензионным персонажем вы могли бы надеть?
– Для меня как для художника на первом месте всегда стоит дизайн. Лунтик – это вроде как совсем малышковый бренд, но, если футболка с Лунтиком будет выполнена со вкусом, а с тем же Микки Маусом окажется скучной и банальной, я без колебаний выберу Лунтика. Важно, чтобы это была именно стильная вещь, а не просто принт на майке.
– Откуда вы берете сюжеты своих мультфильмов?
– Как говорил мой учитель Александр Татарский: «Кино придумывается». Например, сюжет своего мультфильма «На краю Земли» я практически «высосал из пальца». В голове был только образ – домик на пике горы. Я почувствовал, что в этом образе есть большой потенциал смешного, и я стал выдумывать действие кадр за кадром. Было глубокое убеждение, что, если смешно мне, значит, это будет смешно кому-то еще. А вот сюжет фильма «Мы не можем жить без космоса» мне вообще приснился. «Когда б мы знали, из какого сора…»
– Ставите ли вы себе сверхзадачу, когда беретесь за новый проект?
– В конечном итоге понимание того, чего ради делаешь фильм, должно быть. Если я снимаю комедию, как «На краю Земли», – моя цель рассмешить людей. Если это «Мы не можем жить без космоса» – я хочу копнуть поглубже, пробудить в зрителе чувство эмпатии, зацепить потаенные струны души. По сути, и в «Космонавтах», и в «Лунтике» речь об одном и том же: о фундаментальных связях между людьми. О том, что эти связи жизненно важны, а их разрыв может все поломать. И о потребности восстановить их любой ценой.
– Что для вас является высшей точкой удовлетворения от работы: момент, когда зал смеется и аплодирует, когда одобряют коллеги?
– Все, что вы перечислили. Похвала, признание – это то, что меня неизменно подпитывает. К призам и наградам можно относиться по-разному, но они должны быть как важные маркеры того, что ты не зря сжег не только свои, но и общественные ресурсы. Волнение перед премьерой, реакция публики – те самые кайфовые, драйвовые ощущения, ради которых все, в сущности, и делается. Это чувство, что что-то останется после тебя и еще долго будет приносить людям радость.
Беседовала Мария Рогожина